Татьяна Фролова (t61) wrote in knam,
Татьяна Фролова
t61
knam

Categories:
Очень любопытно! кусочек из диссертации Романова Р.Р. "Цветовая партитура спектакля "Превращение" в постановке Татьяны Фроловой"

ЦВЕТОВАЯ ПАРТИТУРА СПЕКТАКЛЯ “ПРЕВРАЩЕНИЯ”
В ПОСТАНОВКЕ ТАТЬЯНЫ ФРОЛОВОЙ
(театр КнАМ, г.Комсомольск-на-Амуре)
Р.Р.Романов

Спектакль «Превращения», премьера которого состоялась в театре КнАМ г.Комсомольска-на-Амуре 6 марта 1999г., явился весьма своеобразной сценической трактовкой одноименного рассказа знаменитого австрийского писателя Франца Кафки. В центре литературного повествования, как известно, находится образ молодого коммивояжера. Однажды утром Грегор Замза внезапно превращается в гигантского жука, и это драматическим образом переворачивает жизнь его семьи, которая полностью находится у него на содержании. Кафка разворачивает действие вокруг главного героя, помещая в центр художественного осмысления внешние и внутренние трансформации Грегора – насекомого с человеческой душой. На фоне этих трансформаций жизнь его престарелых родителей и младшей сестры неизменно остается в рассказе темой второстепенной важности.
В постановке Татьяны Фроловой смысловой акцент произведения меняется радикальным образом. Режиссера нисколько не занимают метаморфозы Грегора: зритель на протяжении спектакля ни разу не видит несчастного коммерсанта – ни в человеческом облике, ни в виде отвратительного насекомого. На жутковатое присутствие Замзы-младшего намекают лишь «звуки физиологических отправлений неведомого ужасного существа» да «дикие чавканья» , доносящиеся из комнаты, где влачит свое убогое существование медленно умирающий жук. Напротив, внутренние и внешние изменения, которые происходят с членами семьи Грегора после его загадочного превращения, очень интересуют Фролову-художника. Собственно, ее постановка о том, как из душ ближайших родственников Грегора постепенно уходит все человеческое и под влиянием непривычных для них обстоятельств они сами незаметно превращаются в насекомых.
Возможность подобной трактовки заложена в самом рассказе Кафки, но данный мотив недостаточно разработан автором и заявлен лишь несколькими скупыми штрихами. Так, в злополучное утро своего превращения молодой Замза «пытался представить себе, не может ли и с управляющим произойти нечто подобное тому, что случилось сегодня с ним, Грегором; ведь вообще-то такой возможности нельзя было отрицать» . Далее, описывая поведение разгневанного отца Грегора, Кафка говорит, что Замза-старший «неумолимо наступал, издавал, как дикарь, шипящие звуки», и через несколько строк вновь привлекает внимание к «этому несносному шипению отца» <курсив наш. – Р.Р.> . Слово «шипение» вполне может вызвать ассоциацию с разъяренным животным и нарисовать в воображении читателя соответствующий образ отца. Образ этот в дальнейшем подкрепляется еще одной выразительной деталью, а именно, упоминанием о его длинном мундире, фалды которого способны как бы сами собой отодвигаться назад, когда Замза-отец находится в состоянии злости . Эти «живые» фалды очень напоминают надкрылья жука, когда тот пребывает в агрессивном состоянии. Да и сама фамилия «Замза» в своем звуковом выражении вызывает очевидные ассоциации с жужжанием насекомого.
Впрочем, этими немногочисленными намеками в тексте рассказа мотив «животной» сущности родственников Грегора и ограничивается. Детальная разработка темы духовной метаморфозы семейства Замза дана в лекции В.В.Набокова, посвященной анализу «Превращения». Эту метаморфозу писатель называет «заразной болезнью ожуковления», которая «как будто передалась от Грегора отцу – вместе со слабостью, бурым неряшеством, грязью». Набоков замечает, что «сам отец чуть ли не на грани распада и превращения в хрупкого жука»: его мундир «начинает напоминать наружный покров большого, но несколько потрепанного скарабея». Описывая членов семьи, писатель не раз говорит о них как о «механических созданиях», «роботах», которых хватает лишь на то, чтобы тупо и сосредоточенно выполнять свою ежедневную монотонную работу . Он явно сравнивает семейство Замза с колонией пчел или муравьев, которые усердно трудятся только потому, что так устроено природой, и не имеют ни желания, ни возможности что-либо изменить. Окончательный диагноз «ожуковления» родственников Грегора Набоков ставит в день смерти главного героя, когда все трое испытывают по этому поводу чувство огромного облегчения: «Грегор – человек в обличье насекомого; его родичи – насекомые в человеческом облике. Грегор умер, и насекомые их души сразу ощущают, что теперь можно радоваться жизни» .
Именно такую трактовку рассказа, близкую набоковскому видению текста Кафки, представила зрителю Т.Фролова. В своем интервью режиссер говорит: «Мне кажется, что переживания жука не столь важны. А важно, что с людьми происходит. Им предложена ситуация, и интересно, как они реагируют на обстоятельства. В начале спектакля это благообразное, умиротворенное достатком семейство, привыкшее есть только сладкое. Для домочадцев Грегор уже давно жук, обеспечивающий семье покой и достаток. И вдруг все меняется. <…> Из добропорядочных ранее людей проглядывает, лезет насекомое. И вот уже на какой-то момент очень трудно оставаться человеком. Такие вот метаморфозы в душах происходят. Мы постарались сохранить основную линию, ту, что в произведении Кафки. Переложили по сценам все, что происходило в доме, попытались передать весь ужас ситуации и того, во что превращаются люди» .
Спектакль «Превращения», поставленный Т.Фроловой специально для показа на фестивале в г.Нанси (Франция) весной 1999г., а в декабре того же года предложенный москвичам на фестивале «Культурные герои ХХI века», вызвал весьма положительную реакцию как отечественной, так и зарубежной театральной критики своей неординарной и неоднозначной трактовкой знаменитого рассказа. Журналист из Комсомольска-на-Амуре Татьяна Чанова, суммируя впечатления французских театроведов о русском спектакле, пишет: «Пресса отметила оригинальную идею, красоту и лаконизм сценического решения, глубокий психологизм и точность раскрытия Кафки» . Сама же Чанова охарактеризовала постановку Фроловой как «стильный, четко простроенный, красивый и безжалостный спектакль европейского качества» .
Сценическое воплощение кафкианского мира, предложенное Т.Фроловой, способно поразить воображение зрителя любой степени подготовленности. Все имеющиеся в распоряжении режиссера выразительные средства (актерская игра, грим, звуковая партитура, освещение) мастерски организованы Фроловой в единый художественный ансамбль, подчиненный одной цели – создать убедительную, шокирующую, гипнотизирующую иллюзию превращения человека в насекомое, животное. В нашей работе мы не будем подробно рассматривать особенности актерской пластики и речи или анализировать музыкально-звуковое оформление, предложенное хабаровским композитором Александром Супониным и комсомольчанкой Натальей Бердник, а остановимся детально лишь на цветовой партитуре спектакля, поскольку находим наиболее любопытным и остроумным именно цветовое моделирование образов в данной постановке.
По отношению к цвету в спектакле Т.Фроловой мы используем музыкальный термин «партитура» – вслед за С.М. Эйзенштейном, который в эссе «Цветовое кино» сравнивал цветовую партию фильма с музыкальной линией. Великий режиссер настаивал на выстраивании продуманной драматической линии цвета, «когда цветовое движение уже не просто перелив красок, но приобретает образный смысл и берет на себя задачи эмоциональной нюансировки», а «разверстанная по цветовым лейтмотивам тема способна <…> выстраивать своими средствами развернутую внутреннюю драму, <…> как это раньше наиболее полно выпадало лишь на долю музыки» .
Концептуально продуманная цветовая партия в «Превращениях» выстроена в явной аналогии с музыкальным произведением крупной формы. В данном случае ее можно сравнить с пятичастной сонатой, каждая часть которой отделяется от другой «паузой» – полным затемнением. Две основные колористические «мелодии» спектакля – это желтый цвет (символ спокойной, умиротворенной жизни семейства Замза) и зеленый (знак нарушенной гармонии их существования). Оппозицию «желтое – зеленое» здесь можно прочитывать также как «человек – насекомое». Две эти темы, постоянно перетекающие одна в другую, создают драматическое напряжение, конфликт, а «провокатором» данных метаморфоз является третий, постоянно возникающий в спектакле цветовой лейтмотив – белое свечение, пробивающееся из комнаты Грегора.
Партия цвета, наподобие музыкальной линии, задает ритмическую основу действия благодаря постоянно возвращающимся цветовым мотивам. Так, например, на нейтральной деревянной стене, за которой находится жук-многоножка, регулярно вспыхивает аккорд «синее – оранжевое – зеленое», – происходит это в минуты, когда семейство Замза пребывает в душевном смятении из-за «выходок» Грегора. Предвестниками какого-то дурного, неприятного события в жизни семьи прочитываются также периодически возникающие пятна черного цвета: это и костюм управляющего, и мундир отца, и черные мешки, и передник Греты.
Попытаемся проследить, как на протяжении спектакля режиссер моделирует образы своих героев и каким изощренным метаморфозам подвергает их, изменяя цветовую тональность в ходе действия.
Единственный персонаж, которому в спектакле присущ неизменный цвет,– это Грегор. Хотя мы ни разу не видим молодого Замзу, но знаем о его существовании благодаря белому свету, который наполняет его таинственную комнату в начале каждой части цветовой «сонаты». Белый цвет здесь однозначно прочитывается как символ душевной чистоты и человечности Грегора. Он возникает из полной темноты на сцене в виде чистого света, сияния, которое, согласно цветовой символике, является проявлением нравственности и человеческих добродетелей, а также всегда воспринимается как нечто сверхъестественное, подобно божественной мудрости . Грегор является своеобразной «лакмусовой бумажкой» для душ своих родственников, высшим судом их убогой нравственности. Своим сиянием он словно высвечивает их истинную сущность, поэтому каждое его «появление» знаменует собой новую безжалостную метаморфозу членов семейства, обнажение еще одной грани их животного естества.
В противоположность Грегору, родственники его меняют «окрас» едва ли не каждую минуту, чем невольно вызывают у зрителя ассоциации с хамелеоном. А сравнение человека с этим представителем царства рептилий, как известно, не очень лестно. «Повадки» членов семейства Замза и впрямь хамелеоньи, их психологические «пристройки» к различным непредвиденным ситуациям просто потрясающи – вспомним, как мгновенно изменяется поведение матери (в исполнении Дмитрия Бочарова) во время визита управляющего, или как при появлении постояльцев вся семья моментально переходит от громоподобного скандала к угодническому затишью. Такие моментальные трансформации в поведении героев усиливаются изменением доминирующего цветового тона на игровой площадке, что полностью преображает их внешность. Нам кажется, режиссер не случайно выбрал следующую основную градацию цветовых заливок в спектакле: «оранжевые» сцены сменяются «зелеными», потом наступает черная тьма, и все повторяется заново. Дело в том, что именно такие этапы в изменении окраски проходит умирающий хамелеон – чтобы стать абсолютно белым после смерти .
Подобные цветовые превращения родственников Грегора можно по аналогии с данным явлением трактовать как стадии разложения их человеческой сущности, медленного умирания души. Любопытно, что после того как Грета (Елена Бессонова) впервые открыто называет своего брата чудовищем и говорит, что от него надо избавиться, подкрепляя свои слова выразительным жестом (так прихлопывают на стене надоевшую муху), на сцене появляется обилие белых пятен – скатерть, побелевшее платье матери, большие столовые салфетки. Думается, что именно в этот момент происходит их окончательная духовная смерть и в человеческих телах торжествует животное. Подтверждение тому – финальная сцена, когда по обеденному столу оживленно ползут три пары лапок исполинских насекомых, готовых к приему пищи. В этот момент даже самому простодушному зрителю, наверное, становится ясна суть метаморфозы, произошедшей с семейством Замза.
Приведенное нами ранее высказывание режиссера-постановщика о том, что родственники Грегора по своей сути изначально были насекомыми, а его превращение лишь ускорило видимый процесс их «ожуковления», концептуально воплощено Т.Фроловой в созданных ею героях. Придуманная актерами особая пластика – «с сумасшедшинкой, сюрреалистическими руками, искореженными телами» – подкрепляется оригинальным освещением и порождает образы, вызывающие массу ассоциаций с представителями мира членистоногих. Для подтверждения своей догадки автор статьи воспользовался иллюстрированной виртуальной энциклопедией насекомых и рептилий .
В первой сцене все члены семейства Замза сидят за коричневым обеденным столом и синхронными механическими движениями подносят ко рту пищу. Одежда их окрашена в теплые желтые и светло-коричневые тона, что создает атмосферу уюта и покоя. Впечатление ленивого блаженства усиливается благодаря негромкому жужжанию мух и стрекотанию сверчков. Желтый цвет различной интенсивности в сочетании с коричневыми вкраплениями живо напоминает окрас самых обыкновенных постельных клопов, которые, как известно, питаются кровью человека и животных. Если вспомнить, что вся семья на протяжении длительного времени находилась на полном иждивении Грегора и беззаботно существовала за счет его жизненной энергии и зарабатываемых им денег, то сравнение всех Замза с домашними кровососущими насекомыми вряд ли выглядит здесь неоправданным. Звуками своих тягучих голосов они каждое утро «вползали» в сон Грегора, требуя, чтобы он шел на работу, и высасывали из него силы своей назойливой заботой о его здоровье.
Внезапный визит управляющего в следующей сцене вносит смятение в сонное царство семейства Замза и нарушает теплую и ленивую желтую гармонию появлением мрачного пятна: утренний гость одет в черный костюм. Управляющий пытается убедить Грегора побыстрее приступить к своим рабочим обязанностям, шаря руками по поверхности стены, за которой находился молодой коммивояжер, и выкрикивая слова в щель на стене, словно пытаясь проникнуть через нее внутрь комнаты. Это выразительное «ползание» черной фигуры управляющего по вертикальной поверхности делает его весьма похожим на суетливого таракана, застигнутого внезапно вспыхнувшим светом и пытающегося скрыться в первой попавшейся щели.
Посреди суматохи, поднятой родней Грегора в связи с его странным поведением, мать кричит что-то невразумительное и то воздевает руки к небу, то старается схватить ими управляющего, отчего ее нелепая долговязая фигура напоминает туловище богомола, пытающегося поймать передними лапами добычу. Интересно отметить, что это насекомое тоже питается своими собратьями.
Когда, наконец, из комнаты Грегора слышится металлический звук поворачиваемого в замке ключа и отворяется дверь, все находящиеся в доме приходят в такой шок при виде жука-многоножки, что теряют способность вести себя по-человечески. Это как раз момент их явственного превращения в насекомых. Сцена заполняется зеленым светом, он смешивается с оранжевым цветом на стене комнаты Грегора и бросает грязно-зеленые и бурые пятна на пол, одежду героев, их лица. Сейчас семейство Замза напоминает окрасом жужелиц и жуков-скакунов, которые, опять же отметим, питаются другими насекомыми. Набирается какой-то нереальный синий свет, и застывшие фигуры персонажей синхронно склоняются, перемещаются по сцене, как зомби, исполняя некий безмолвный танец мертвецов.
Первой приходит в себя Грета: она подбегает к комнате брата, открывает дверь и быстро ставит внутрь миску с пищей. Ее возвращение к человеческому состоянию поддерживается соответствующей цветовой гаммой: одежда девушки снова окрашивается теплыми желтыми тонами.
Очень выразительна сцена, в которой сестра убирает комнату Грегора и освобождает ее от мебели, – роль предметов обстановки здесь выполняют набитые черные мешки из блестящего целлофана. Грета в синем фартуке и перчатках, с отблесками зеленого света на лице, с усилием выкатывает из комнаты пухлые мешки, своим видом вызывая ассоциации с навозным жуком (скарабеем), который катит шарики буйволового помета к себе в нору. Интересно проследить, как происходит смысловая трансформация этой детали за счет изменения положения мешков в сценическом пространстве и, опять же, освещения.
Вспомним сцену, в которой мать сама пытается навести порядок в комнате сына. Она выливает внутрь ведро воды и шваброй сбивает с потолка канаты (образ накопившейся грязи). На эти канаты она подвешивает черные мешки, которые в холодном сине-зеленом свете блестят, как глаза и брюшки больших навозных мух. В этот момент входит Грета, лицо которой окрашено мертвенно-зеленым, и со словами о том, что никто, кроме нее, не имеет права убирать комнату Грегора, с силой ударяет мешок. Мать громко вскрикивает и сгибается, точно дочь ударила ее саму. Вбегает отец (актер Владимир Дмитриев), и начинается ссора, во время которой мешки от ударов разлетаются в разные стороны – поэтому сцена очень напоминает роение жирных черно-зеленых мух на мусорной свалке. Неприятное ощущение того, что ты находишься на помойке, усиливается, когда один из мешков на переднем плане окрашивается в красно-бурый цвет, на глазах превращаясь в огромный кусок гниющего мяса, вокруг которого с жужжанием носится рой отвратительных насекомых. В результате красивейшая по своему эстетическому воплощению сцена способна вызвать у зрителя физиологическую тошноту, если увидеть ее в подобном ракурсе.
Хотя мы достаточно подробно проанализировали роль цвета в художественном моделировании образов в спектакле Т.Фроловой «Превращение», цветовым решением не исчерпываются достоинства этой поистине уникальной постановки. Нам думается, спектакль Фроловой нуждается в более детальном и многогранном исследовании, и хочется надеяться, что со временем театральная критика уделит должное внимание особенностям этой постановки.
Tags: «Превращения», Роман Романов, Татьяна Фролова, Франц Кафка, диссертации, спектакли
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment